- Я... Я ничего не сделал, - как ребенок, начал оправдываться Василий Константинович.

- Смотри, чтобы он с тобой не обошелся так же.

- Хорошо, отец. Хорошо, - залепетал Василий, совершенно не представляя, о чем идет речь. - Я все сделаю, будь спокоен.

- Уж как я спокоен, - произнес Константин Васильевич, дико захохотал и сквозь хохот выговорил мертвенно-синими губами: - Мне теперь волноваться нечего...

Константин Васильевич продолжал еще говорить, но хохот заглушал слова. Невозможно было ничего разобрать. Наверное, впервые в жизни Василию Кондратьеву стало по-настоящему страшно. Он понимал, что спит, что нужно всего лишь проснуться. Но ничего из этого не выходило.

2

Дождь лил как из ведра. В просветы среди фруктовых деревьев виднелась дорожка, выложенная бетонными плитками. На плитках вспузыривались крупные капли. Дорожка вела между сараем и домом к калитке. Стоя на краю огорода стариков Кондратьевых, Кофи Догме с трудом различал угол крыльца и краешек завалинки, на которой они с Борисом потрошили рыбу сегодня утром.

Он увидел, как в "УАЗе" с синими мигалками на крыше распахнулись двери.

Вылез какой-то человек в телогрейке и опрометью бросился во двор. Его заслонил угол дома. Следом в калитку влетел кто-то в такой же армейской плащ-палатке, как у Кофи.

"Борька!" - догадался он. Голова работала с предельной ясностью. Амулет не только требовал крови. Амулет придавал силы для того, чтобы кровь добыть. "Такие "УАЗы-469" и в Бенине нередко можно встретить", - отметил про себя молодой вождь.

- Вы не плачьте, гражданочка, - сказал сержант Федор Пантелеев, проходя в комнату и оставляя мокрые следы на полу. - Успокойтесь. В жизни чего только не бывает. Как вас звать-то?

Заливаясь горючими слезами, бабушка Бориса Кондратьева едва выдавила:

- Любовь Семеновна...

- Где мы присядем? - спросил сержант.