Коридором, стены которого были обшиты панелями и увешаны сентиментальными картинками, они прошли к лестнице и, поднявшись по ступеням, оказались на просторной площадке. Хозяйка сняла с пояса связку ключей и отомкнула одну из дверей.

— Свой ключ вы, верно, потеряли, иначе бы не стучали на крыльце, так ведь?

— Мой ключ? — спросил он, входя, и лишь потом сообразил, что вопрос выдает его с головой.

— Боже милосердный, конечно, ваш, чей же еще! — удивилась она. — Уж не думаете ли вы, что я днем и ночью бегаю вверх-вниз по лестнице, впуская и выпуская жильцов! Добрые христиане еще и спать должны иногда. Вы-то сами, прости господи, живете как язычник. Не иначе — потому, что охотитесь за теми, кто еще хуже язычников. — Она снова оглядела Монка. — Нет, вы все-таки еще больны. Верно, расшиблись ужасно. Посидите пока у себя, а я принесу вам поесть. — Она одернула фартук и фыркнула. — В больнице ведь за вами никто и не присматривал. По-моему, там половина народу мрет не от хвори, а от голода.

И, возмущенно передернув плечами под черной тафтой, хозяйка выплыла из комнаты, оставив дверь открытой.

Монк прикрыл дверь, после чего оглядел комнату. Она была просторной, обшитой темными коричневыми панелями и оклеенной зелеными обоями. Подержанная мебель. В центре — массивный дубовый стол и четыре стула — все в якобитском стиле, с гнутыми ножками на резных когтистых лапах. У дальней стены располагался сервант, однако, открыв его, Монк не обнаружил ни фарфора, ни ножей, ни вилок. Впрочем, в нижнем ящике лежали свежевыстиранные скатерть и салфетки. Еще в комнате было бюро с двумя тумбами, внутри которых находились плоские выдвижные ящички. Тут же помещался изящный книжный шкаф. Монк не знал, был ли шкаф частью обстановки или принадлежал ему самому. На книги он решил взглянуть чуть позже.