Должно быть, лошади испугались и понесли. — Он покачал головой, опустив уголки рта. — Кебмен расшибся насмерть, бедняга. Разбил голову о бордюрный камень. Вы были внутри, и это, полагаю, спасло вас. Пришлось повозиться, чтобы извлечь вас оттуда. Вы были все равно что труп. Никто и не думал, что вы окажетесь таким крепким парнем. Совсем ничего не помните? Даже своего испуга? — И он снова прищурил левый глаз.

— Нет. — В памяти Монка так ничего и не прояснилось.

— И про свое расследование тоже забыли? — продолжал Ранкорн без особой надежды в голосе. — Каким делом вы тогда занимались?

Внезапно в душе Монка зародилась надежда, но он боялся вспугнуть ее неосторожным вопросом. Он всматривался в длинное лицо Ранкорна. Несомненно, они были знакомы и часто встречались, может быть, даже ежедневно. И все же память молчала.

— Ну так что же? — настаивал Ранкорн. — Мы ведь вас не посылали туда! Какого дьявола вы там делали? Вы что-то раскопали сами?

Прошлое не возвращалось.

Монк осторожно качнул головой. Надежда сменилась радостной уверенностью. Он сыщик, вот почему его знают в полиции! Он не вор и не беглец.

Заметив, что лицо больного просветлело, Ранкорн чуть склонился над ним, всмотрелся пристальней.

— Ну же, в чем было дело? — торжествующе произнес он.

Монк не смог бы объяснить ему, что воспоминания тут ни при чем — просто рассеялся его главный кошмар. Нет, удушливая завеса никуда не делась, но исчез его страх перед собственным прошлым.

Ранкорн ждал, неотрывно глядя на Монка.

— Нет, — медленно проговорил тот. — Нет, не помню…

Ранкорн выпрямился. Вздохнул, с трудом беря себя в руки.

— Мы еще вернемся к этому.

— Сколько я уже здесь? — спросил Монк. — Я потерял счет дням.

Это прозвучало вполне убедительно — с больными такое случается часто.

— Больше трех недель. Сегодня тридцать первое июля… тысяча восемьсот пятьдесят шестого года, — не удержавшись от сарказма, добавил Ранкорн.