-- Я сказал ему про матросов в Ист-Энде.

-- Правильно! Вы сделали все, что только мог сделать настоящий друг. Теперь, Уотсон, вы можете исчезнуть со сцены.

-- Я должен подождать и выслушать его мнение, Холмс.

-- Конечно. Но я имею основания полагать, что он выскажет свое мнение гораздо откровеннее, если будет думать, что мы с ним одни. За изголовьем моей кровати как раз достаточно места для вас, Уотсон.

-- Дорогой Холмс!

-- Боюсь, что у вас нет выбора, Уотсон. В комнате негде спрятаться, и это к лучшему: это не возбудит подозрений. Но здесь, Уотсон, здесь, я думаю, мы ничем не рискуем.

Он внезапно сел на кровати. Его осунувшееся лицо было полно решимости.

-- Я слышу стук колес, Уотсон. Скорее, если только вы меня любите. И не шевелитесь, что бы ни случилось. Что бы ни случилось, понятно? Не говорите, не двигайтесь. Только слушайте как можно внимательнее.

Столь же внезапно силы оставили его, и четкая, повелительная речь перешла в слабое, неясное бормотание человека, находящегося в полубреду.

Из своего убежища, в котором я так неожиданно оказался, я услышал шаги на лестнице, потом звук открываемой и закрываемой двери в спальню. А затем, к моему удивлению, последовало долгое молчание, прерываемое только тяжелым дыханием больного. Я представил себе, как наш посетитель стоит у кровати и смотрит на страдальца. Наконец это странное молчание кончилось.

--Холмс! -- воскликнул Смит настойчивым тоном, каким будят спящего. -- Холмс! Вы слышите меня?

Я уловил шорох, как будто он грубо тряс больного за плечо.

-- Это вы, мистер Смит? -- прошептал Холмс.-- Я не смел надеяться, что вы придете.

Смит засмеялся.

-- Ну еще бы, -- сказал он. -- И все же, как видите, я здесь. Воздаю добром за зло. Холмс, добром за зло.

-- Это очень хорошо, очень благородно с вашей стороны. Я высоко ценю ваши знания.