В отличие от Волкова, Александр Адашев-Гурский проснулся в собственной постели. Однако радости в его пробуждении было мало. Затылок ломило, во рту было шершаво и вонюче, нестерпимо хотелось пить и писать одновременно.

Не открывая глаз, он сел на постели, опустил свои длинные ноги на пол, протянул руку к висящему на спинке кресла халату, путаясь в рукавах, натянул его на себя, встал и, рассуждая над тем, которое из двух желаний осуществить прежде, разлепил веки.

В сумраке петербургского утра, которое проглядывало сквозь портьеры окна, он увидел сидящего в дальнем углу комнаты перед светящимся экраном компьютера совершенно голого Андрея Иваныча.

Гурский зажмурился, встряхнул головой, затем снова раскрыл глаза. Но Андрей Иваныч не исчез. Вместо этого он обернулся и, широко улыбнувшись, громко сказал:

– Ага! Вот оно как! Очнулся? А не желаете компоту с белым хлебом?

– В это время суток? – задумчиво произнес Гурский хриплым голосом и взглянул на часы.

– Так ведь режим – это не когда лечь, это вовремя встать. А режим для поддержания здоровья – первое дело. Разве я не прав?

– Может быть, ты, конечно, и прав, – Александр приложил руку к затылку и болезненно поморщился. – Но, сдается мне, не очень сильно.

– А по-моему, я очень сильно прав, – Андрей Иваныч наклонился, поднял с пола литровый американский походный термос в чехле из толстой светлой кожи, отвернул блестящий металлический стаканчик, вынул из широкого горлышка пробку, звякая кубиками льда, наполнил стакан и протянул Адашеву-Гурскому:

– Сто грам утром.

– Думаешь? – скептически взглянул на него Александр.

– Видишь ли, Саша, бывают в жизни человека моменты, когда излишняя рассудительность равнозначна малодушию. Ты что же – малодушен? Тем более что это не просто водка, а водка пополам с лимонным соком.

– Да я вроде и так еще пьяный.

– Так ведь поутру водку пьют как раз для того, чтобы протрезветь.