еще появилось, но лезет. Нутром чую – лезет! А началось все восьмого дня. Бабка Норум

померла – так, хоронили ее, значит. И муторно как-то вдруг стало. Всем причем. А Тонка

– внучка еёная, даром, что девка молодая да румяная, так та, вообще, кулем наземь осела.

Уж сколько мы ее отхаживали. И водой брызгали, и по щекам били, а она все лежит и

лежит… И лицо такое все серое… Думали уж не дозовемся... Да и всем тогда как-то не по

себе стало, ну, да мало ли чего…

Староста задумчиво почесал в бороде, растрепав и разворошив ее всю, но внимания на

такую мелочь не обратил.

– После, день-два вроде тихо было. А потом началось… То – ничего вроде – как сейчас

вот, то – прям, накатывает… Такая тоска – хоть, знаешь, в стакан, хоть в петлю! И чем

дальше, тем оно сильнее. По-первой оно только возль погоста чувствовалось, а тепереча

уж и тут… Собаки, вон, тоже воют без конца – чуют беду-то… Точно, чуют…

«А! Что я тебе говорила!» – Тут же подала голос Хода.

– А третьего дня у Смота Хромого – евоный дом к погосту-то ближе всех будет – так

разом свиньи все передохли. А их две дюжины было. И он уж за ними глядел, как

Странник ни за нами, ни за вами, прости мою душу грешную, не смотрит, – Ципр в

сердцах сплюнул на пол, не обращая внимания на стоящего поодаль трактирщика.

Только сейчас Осси заметила, что мужичье потихонечку осмелело, оставило насиженные

лавки и подобралось поближе.

Теперь они стояли, окружив стол полукругом – не очень близко, вроде чтоб и разговору