Здешний склон был действительно крутым, и на нем всегда возникал дух соперничества между

владельцами сыров, что порой приводило к тычкам, пинкам и ушибам, а порой и к переломам рук и

ног. Все шло как обычно, люди пристраивали свои сыры. Вдруг Тиффани увидела, и похоже она

была единственной, кто это заметил, опасно катящийся сам по себе сыр. Если бы не пыль, он был бы

черного цвета, и был перевязан куском грязной бело–голубой тряпочки.

– О, нет, – произнесла она. – Гораций. Где ты, там начинаются несчастья. – Она обернулась, и

внимательно присмотрелась к приметам, которых здесь быть не должно. – Ну–ка, слушайте сейчас

же. – тихо сказала она. – Я знаю, что по крайней мере один из вас должен быть где–то поблизости.

Ярмарка не для вас, а для людей. Понятно?

Но было уже поздно. Распорядитель Праздника в огромной обвисшей шляпе с бахромой вокруг

тульей свистнул в свисток и к гонке сыров приступили, что было официальнее, чем просто начали.

Мужчина в шляпе с бахромой никогда не использовал короткие слова там, где можно было

использовать длинное.

Тиффани даже не взглянула в ту сторону. От погонщиков не требовалось ничего более, кроме как

поправлять крен катящегося сыра и бежать за ним следом. Но до нее донеслись вопли, когда черный

сыр не только вырвался вперед, но и, нарезая круги вверх по склону, стал врезаться в невинных

обыкновенных сородичей. Она услышала исходившее от него тихое урчание, когда сыр пульнул в

сторону вершины.

Погонщики завопили, постарались его поймать или ударить палкой, но разбойник ловко

ускользал в сторону. Он вновь добрался до подножия холма впереди ужасной толкучки из мужчин и

сыров, которая превратилась в кучу–малу, потом медленно вкатился обратно и остановился, тихо

подрагивая, на вершине.