То же, что их, написанных старательно и разборчиво человекомпо имени Малх, обратившимся в первом столетии в христианство, было найденодевять, можно считать истинным чудом.

Братья исестры, спасибо за ваши послания и молю вас простить меня за то, что вамслишком долго пришлось ждать ответа на них. Я недостоин такого терпения. Я хочусказать этим, что человек по имени Малх заслуживает внимания не большего, чем валяющийсяна улице дохлый пес; прислушивайтесь же к словам его лишь в той мере, в какойони свидетельствуют о величии Иисуса из Назарета, Мессии, Сына Божия.

В отношении прозаическом, это было не самым блестящимвступлением – особенно с точки зрения атеиста вроде Тео. Однако когда онвпервые просмотрел свитки в музее Мосула, его особенно взволновало то, что ониоказались написанными на арамейском. Будь это текст на египетском коптском,курдском, персидском или даже на классическом арабском (языке, на котором Теосносно читал с помощью словарей Корана), он счел бы свитки национальным достоянием,ему, Тео, безусловно не принадлежащим. Утащить их из уже разграбленного музея,вокруг которого горели машины и поджаривались людские тела, означало бысовершить воровство. Но арамейский… арамейский был для Тео все равно чтолюбимое дитя. Тео знал его лучше любого, практически, из обитателей СевернойАмерики, лучше многих ученых восточного мира. И такое совпадение: онобнаруживает, да еще и в весьма драматичный момент своей жизни, арамейскиймемуар, который буквальным образом падает к его, Тео, ногам, – было слишкомпоразительным, чтобы махнуть на него рукой. Эти свитки предназначались для Тео.Никаких других объяснений случившееся не имело.

Если сказатьправду, жизнь моя была по большей части ничего не стоившей, но ведь и жизньлюбого человека, еще не узнавшего Иисуса Мессию, ничего не добавляет к ценностяммира. Первые тридцать пять лет ее представлялись мне, пока я их проживал,полными сладких побед и горьких разочарований, теперь же я вижу, что завоевывалпустоту и ничего не добился.