Бытие

Смотритель музеяраспахнул еще одну древнюю дверь, и от тела каменного льва отвалилась, словноона только этого и ждала, голова. Большая каменная голова, высеченная столетиятому назад, врезалась в пол. От удара по нему заскакали осколки керамическихплиток. Голова перекатилась и улеглась у левой лапы льва, приоткрыв рот свыбитыми клыками и уставив гневный взгляд – мимо обрубка собственной шеи – в расписнойпотолок.

– Немыслимо, – сказалТео, решивший, что от него могут ожидать некоего выражения благоговейногоужаса.

– Да нет, ничегонемыслимого, – хмуро отозвался музейный смотритель. – Грабители пыталисьуволочь и голову льва тоже. Долго отламывали ее – топорами, ломами, даже из винтовокпо ней стреляли. Один из них выпалил льву в шею, а пуля отскочила и попала емув ногу. Дружки его только рассмеялись. И занялись другими экспонатами.

Тео вступил вободранный зал, потупившись, – так, точно испытывал смирение перед могучейпечалью Аллаха, взиравшего на его оскверненное святилище, – а на самом деле,пытаясь различить следы крови. В этом зале произошло убийство и, вдобавок кнему, несчастье с получившим пулю в ногу грабителем. Однако с того дня полы успелиподмести, протереть. Не очень старательно, но все-таки. На полу еще оставалисьтам и сям малюсенькие осколки стекла, крошки керамики, обрывки тканей.

Смотритель тожепострадал от налетчиков. Голова его была обтянута неопрятной, смахивавшей наподгузник белой повязкой, с розоватым пятном не впитанной ею крови посередке.Повязка пребывала в нелепом несоответствии с его двубортным темно-серымкостюмом, темно-коричневой кожей и дорогими туфлями. Зачем щеголять такойотдающей Первой мировой обмоткой, если рану можно стянуть несколькими полоскамихирургического пластыря?

«Выкаблучивается»– подумал Тео, сознавая, впрочем, что проявляет безобразную черствость. Этоттип – чистопородная жертва, тут и сомневаться не в чем. Однако жертв