трагических событий отделяла от прирожденных невезушников тонкаяразграничительная черта. Прирожденные были людьми дьявольски неприятными,слонявшимися, шаркая ногами, вокруг тебя с жалкими физиономиями и грязнымибинтами над ними. Они просто  притягивали к себе беду и – война там или невойна – заканчивали тем, что обзаводились ореолами незаслуженного страдания.Тео подозревал, что смотритель принадлежит именно к этой породе. Великаянесправедливость войны и голова в окровавленной повязке отвечали его статусумученика, – вот он и исполнял эту роль, как умел. Меланхолический фатализм,который журналисты привычно именуют «спокойным достоинством», сквозил в каждомего слове и движении.

«Я твою долбаннуюстрану не разорял» – подумал Тео, – мысли этой он устыдился, но ведь менееправдивой она от того не стала. Тео был лингвистом, научным сотрудникомТоронтского института классической литературы, а не каким-нибудь неотесаннымсолдатиком-янки. К тому же, музей ограбили сами иракцы, а вовсе не американцы.

– Здесь у насхранились манускрипты Оттоманской империи, – сообщил смотритель скорбным, елейным,монотонным голосом. – Свитки династии Аббасидов. И подписанное ЕкатеринойВеликой издание Корана тысяча семьсот восемьдесят седьмого года.

– Как этопечально, – сказал Тео.

– И глиняныетаблички из Урука, одного из важнейших городов Месопотамии, с клинописнымтекстом, так до сих пор и не расшифрованным.

– Трагедия, – согласилсяТео. «Ты только не растолковывай мне все значение Урука, – подумал он, – я,знаешь ли, не идиот.» И вообще, почему смотритель с таким упорством изъясняетсяна английском, хотя Тео говорил с ним по телефону на вполне пристойномарабском? Он словно бы норовит подчеркнуть унижение, которое испытал врезультате созданной вторжением в его страну катастрофы.

– У нас имелисьтакже брачные контракты седьмого века до Рождества Христова, – пожаловалсясмотритель и высоко, так что повязка смялась о его воротник, поднял голову. –Времен Синнахерибов.