И я хорошоего понимаю. Ведь я знал обоих Иуд и даже был в храме Каиафы, когдаИуда-Предатель получал свою мзду. И мне так же горько, как Фаддею, смотретьсейчас на Иуду, разжиревшего с этих денег и обленившегося.
Однакосамым горестным для меня стало знание, что я стоял рядом с ним в самую туминуту, когда совершался сговор о предательстве Спасителя нашего, и никакой бедыне ощущал. А ощущал я лишь уязвление завистью к размеру суммы, котораяпредставлялась мне непомерно большой платой за услугу, им оказанную.
Такой быланечистота сердца моего в те последние дни моей прежней жизни – перед тем, как япришел на Голгофу и сердце это опалила дочиста кровь Спасителя нашего.
Таким былМалх.
Числа
– Двести пятьдесят тысяч долларов, хотите, берите, нехотите, нет, – сказал Баум и откинулся на спинку кресла – так далеко, чтобивший в окно за ним солнечный свет обратил стекла его очков в непроницаемые блистающиекружки. – Четверть миллиона.
Тео поморщился. Слово «миллион» повисло в воздухеотвлекающей внимание иллюзией. Настоящая же, лишенная магии семизначности сумма,состояла всего лишь из тысяч. И была отнюдь не той, какую позволяло ожидатьпроведенное им исследование величин авторских авансов.
– Книга с легкостью принесет такие деньги в первые же часыпродажи, – возразил он. – Я был бы полным дураком, если бы согласился на вашепредложение.
– Напротив, – ответил ни в малой мере не обидевшийся Баум. –Если продажи резко пойдут вверх, вы одержите победу, и немалую. Отработаете авансза один день, а потом будете до гробовой доски получать роялти.
– Ну да, мизерные, – сказал Тео, постаравшись, чтобы вголосе его прозвучала ирония, а не отчаяние. – Может быть, самые мизерные и пущевсего отсроченные роялти за всю историю авторских договоров. Похоже, мнепридется повторно пройти курс алгебры, чтобы понять, когда эти денежныемикрочастицы сложатся, наконец, в мой первый доллар. Да любой хотя бынаполовину приличный адвокат или агент, взглянув на меня, только головойпокачает.