И режиссер произвел экстравагантный жест, поразивший Тео его– ну, если прямо сказать, – геевской природой.

Барбара Кун, профессионалка до мозга костей, почувствовала,что динамика происходящего в студии дает сбои, и снова взяла управление разговоромс Тео в свои руки.

– Давайте поговорим о вас, – промурлыкала она. – Чтовы ощутили, когда впервые увидели свитки?

– Страх, – ответил Тео, нервно утирая напудренный лоб. –Страх, что еще одна бомба взорвется и похоронит меня под руинами туалетов Мосулскогомузея.

– Где никто вас в следующие две тысячи лет не найдет, –подсказала ему непроницаемая мисс Кун.

Он кивнул, идиотически улыбнувшись, почувствовав облегчениеот того, что она переводит стычку с режиссером в русло задушевного разговора. Ив то же самое время, Тео посетило подозрение, что она презирает его – покакой-то причине, уразуметь которую он сможет, лишь прожив с ней полдесяткалет.

– Сколько времени отнял у вас перевод свитков?

– Несколько дней. Может быть, неделю.

– Всего лишь?

По ее тону Тео понял, что допустил промах. И если он укажет сейчасна то, что переведенный им текст отнюдь не велик, то лишь увязнет еще пуще,поскольку даст понять: книжка-то тощенькая.

– Я работаю быстро, – сказал он. – Мой арамейский так жехорош, как, скажем, французский большинства людей.

– Это придется вырезать, – сказал режиссер. – Ваша фразаимеет смысл только в Канаде.

– Извините, – сказал Тео.

– А мы с вами не в Канаде, – не без некоторого озлобления добавилрежиссер.

– Я понимаю.

– А что вы почувствовали, Тео, – продолжала гнуть свое миссКун, – когда закончили перевод свитков?

– Э-э… облегчение. Оттого, что сделал хорошее дело.

– А какой-либо душевный подъем, нет? Прилив взволнованныхчувств? – Она явно пыталась помочь ему слиться со стереотипом, который кажетсяпривлекательным большинству зрителей.