– В пятницу явозвращусь в Торонто, – сказал ей Тео, поджаривавшийся по пути к музею вдорожной пробке.

– Местонеобходимо мне сейчас, – ответила подруга.

– Ну, э-э… якак-то не понимаю, чем могу тебе тут помешать, – сказал он. – Сама же видишь –я здесь, ты там, одна. Во всяком случае, я надеюсь, что ты…

– Мне нужно,чтобы ты понял: к твоему возвращению многое может измениться.

– Многое?

– Между нами.

– Ну так… зачем этатаинственность? Почему бы тебе не сказать мне все сейчас?

«Валяй, – думалон, – скажи, что тебе не нужен толстяк-ученый, когда ты можешь заполучитьмускулистого фотографа, который выслеживает долбанных антилоп.»

– Пока мнесказать нечего. Я просто нуждаюсь во времени и месте, вот и все.

– Ладно… э-э… –он чихнул – аллергическая реакция на выхлопы дизельных двигателей, грязнившихвлажный воздух, – хрен с тобой, поступай, как знаешь.

И теперь,таскаясь за смотрителем по разграбленному музею, Тео испытывал искушениесцапать его за отвороты пиджака и заорать ему в рожу: «Нужны тебе деньги илинет? Все же просто. Мы на пять лет выставляем твои сокровища в Институте, вобмен на славненькую, богатенькую программу реставрации. Под конец этих пятилет в Ираке опять наступит мир, а у тебя будет восстановленный музей и тыполучишь все твои бирюльки назад. Договорились или как?»

– Извините, – сказалсмотритель и поднял палец: замереть и прислушиваться. Со стороны музейногофасада доносился какой-то стук. (Дверной звонок больше не работал, а блокисистемы громкой связи выдрали из стен и все, что от нее осталось, – это обрывкипроводов, свисавшие по углам с потолков.)

– Извините, –повторил смотритель. – Прошу вас, подождите немного здесь.

И он поспешил напризывный стук.

Тео присел наполированного дерева шкафчик, повалившийся набок и изрыгнувший свои картотечные