ящики. Он окинул взглядом зал – пустой, если не считать останков разбитойвдребезги стеклянной витринки, нескольких древесных стружек и – в дальнем углу– неимоверно тяжелого ассирийского крылатого быка, от постамента которого несломочой и дезинфекцией. Затем услышал, как отворилась и захлопнулась тяжелаядверь музея. Хорошо бы, выкурить, пока он ждет, сигарету. Не глупо ли сидетьвот так посреди дома, совсем недавно опустошенного грабителями и иеху, и нерешаться осквернить его воздух табачным дымом?

Внезапно всеокна здания взорвались. Послышались три или четыре громовых хлопка, первый изкоторых ударил в Тео, точно порыв ураганного ветра. Из наружного мира пахнуло яростнымжаром и светом. Тео заморгал. Только очки и спасли его от ослепления. КолениТео покрылись крошечными осколками стекла, а когда он опустил голову, чтобывзглянуть на них, такие же посыпались из его волос.

Он встал, остаткиприсутствия духа уберегли его от попытки смести с себя стекло голыми ладонями.Он попытался встряхнуться на собачий манер. И обнаружил, что его и так ужетрясет.

Тео направилсябыло к выходу, но тут же и передумал. С улицы неслись крики, новые громкие хлопки.Смотритель вместе с его дурацкой повязкой, наверное, разбросан сейчас по улице,по штукатурке стен и автомобилям – точно брызги грязи или еще не подсохшееграффити. Тео пожалел, что не вел себя с ним подружелюбнее, был слишком замкнутым,холодным. Как-то оно нехорошо – видеть в человеке занозу в заднице, и всего задве минуты до его гибели. Но в том-то и беда: в этой затраханной страненевозможно сказать, кто проживет еще целую вечность, до полусмерти раздражаятебя, а кто дарует тебе сейчас последние из бесценных минут своей жизни. Однаковести себя с кем-то по-доброму в этой затраханной стране попросту невозможно.Это заканчивается тем, что ты либо гибнешь сам, либо тебя заедают до смертипаразиты в человеческом облике.

Снаружи явно шластрельба. Ирак – в этот момент его истории – переполняли легко возбуждавшиеся