Впервые в жизни и мне разрешили попробовать шампанского. Я выпила целый бокал, после чего мое тело начало вести себя как-то странно - оно как бы меняло местами действие и предшествующий ему импульс: скажем, стоило мне подумать, что неплохо бы протянуть руку и взять с другого конца стола вазочку с хреном, как оказывалось, что моя рука непонятно когда уже сделала самостоятельный рейд над скатертью и как раз в эту секунду возвращается с добычей к тарелке. Это наблюдение навело меня на неприятную мысль, что, может быть, и в обычные дни части нашего тела живут автономной жизнью, и нам только кажется, что мы принимаем решения сами. Несколько раз я опрокинула бокал, и взрослые засмеялись; Гарри тоже пил шампанское и тоже, по словам Захиры Бадриевны - впервые, однако координации не терял.

Спустя пять минут, когда первая бутылка шампанского опустела, а взрослые немного расслабились, Захира Бадриевна легонько толкнула сына в бок:

- Ну, Игорек, - заговорщицки сказала она, - покажи!..

Гарри усмехнулся.

- Мама, - сказал он со снисходительным упреком. Но тут и другие взрослые, уже успевшие слегка захмелеть, накинулись на него: «Покажи, покажи!» Особенно старался раскрасневшийся дядя Ося: - Не финти, давай-давай, показывай!.. - Мальчик с вымученной улыбкой закатил глаза. Потом нарочито-тяжко вздохнул.

- Ну, ладно, - сказал он. - Нужно что-нибудь железное. Только не очень тяжелое, а то у меня силы не хватит.

Мама с готовностью сбегала на кухню и вернулась с небольшой металлической сковородой - без ручки, но с двумя симпатичными ушками: то был, кажется, подарок сослуживцев к Восьмому марта, чистенький и блестящий, ибо его еще ни разу не использовали - хватило бы разве что на одноглазую яичницу («холостяцкая», со смехом говорила мама), а наше семейство было весьма прожорливо. - О, - удовлетворенно сказал Гарри, - то, что надо. Так, все замолчали! Я должен настроиться.