Однако, как он ни хорохорился, события того времени породили в его душе непроходящий липкий страх. Сыпались на него потом ордена и премии, ученые степени за открытия в ядерной физике в «группе товарищей», но страх вылететь из насиженного руководящего кресла с годами становился все сильнее и сильнее. Своего апогея он достиг в короткое время правления Андропова, когда начались чистки авгиевых конюшен разлагающейся административной системы. Но Андропов вскоре умер, и, снова почувствовав под задницами привычную устойчивость кресел, чиновный мир возликовал.

Кресло в Минатоме у Николая Степановича было хоть и солидным, но не из главных. В одно из самых главных Николай Степанович пересел нежданно-негаданно после аварии на Чернобыльской АЭС, когда в Минатоме под горячую руку полетели многие руководящие головы и срочно потребовалась им замена. Вместе с новым креслом к Николаю Степановичу пришла незнаемая им ранее уверенность в незыблемости своего руководящего положения.

И вот сегодня Удав хладнокровно указал ему на иллюзорность и хрупкость этой «незыблемости». Забытый с годами страх снова вполз на паучьих лапах в душу Николая Степановича. «Отправят на пенсию или сошлют в какой-нибудь Мухосранск руководить возведением колхозных коровников, а скорее всего, вышвырнут из партии и затопчут, как затоптали при Андропове краснодарского первого секретаря Медунова, – обливаясь холодным потом, лихорадочно размышлял он. – Много, ох много из молодых да ранних на мое место метят… И время сейчас какое-то мутное, непонятное. Демократы на съездах совсем распоясались – требуют номенклатурной крови… Сталина на них нет!..

Однако, если Удав советует, как мне поступить в этой говенной ситуации, значит, у него нет интереса выбивать из-под меня кресло, – дошло вдруг до его воспаленного сознания. – Удав ничего просто так не делает – в чем-то, стало быть, есть у него интерес ко мне, но в чем он?..»