– Эх… что же им теперь, горемыкам, а? Как они теперь?

– Иди спать, братец, утро вечера всегда мудренее.

Едва мост починили и мужики уехали восвояси, мертвецы подались за ними вслед. Сначала по дорогам раздавалось негромкое ритмичное хлюпанье, однако вскоре начало подмораживать, и хлюпанье сменилось хрустом и шелестом – мокрая одежда вставала колом, покойники еле переставляли ноги, однако неумолимо приближались к человеческому жилью. Один за другим от молчаливого войска отделялись тени и исчезали в просёлках, во мраке безошибочно находя самую короткую дорогу к дому.

Самым последним вернулся на свой хутор Дотай. Долго обходил избу вокруг, будто волк вокруг хлева, потом взял топор и поднялся на крыльцо.

Часа в три по полуночи отца Симеона разбудил страшный шум на дворе. Лаял-надрывался Кусай, причитала бабка Лобаниха, матюкались отец и сын Лобановы. Накинув рясу, батюшка выскочил во двор, и взору его предстала безобразная сцена: пёс драл за ноги и руки какого-то мужика, а Левонтий с сыном охаживали незваного гостя батогами так, что жерди аж трещали.

– Я тебя, упырьё поганое, – яростно сипел староста. – С нами крестная сила.

– Прекратить, – велел благочинный.

С тем же успехом он мог по утру приказывать солнцу не вставать. Потасовка вошла в ту стадию, когда её только пушечным выстрелом раскидать можно. Поэтому отец Симеон бесстрашно подошёл к размахивающей палками, кулаками и хвостом куче и нанёс три коротких хлёстких удара. Взвизгнула собака, охнули мужики, и перед священником остался только покойник Прохор: Симеон узнал кузнеца по кольцу сукровицы на шее.

– Ты зачем пришёл? – громко, будто к глухому, обратился благочинный к трупу.

– Кровь он пришёл пить, мертвяк окаянный, – выругался староста.

– Не городи огород, – прервал его священник, – не заметил я, что он вас кусал.

– А кто кусал? – рассердился хозяин. – Вон, ляжка в крови вся.

– А твоему Кусаю где разбираться было? Скажи спасибо, за срам не цапнул.