было непонятно, есть ли он, но присутствие его
ощущалось в каждом углу. Ох уж эта его способность
принимать разные обличия! Пока найдешь, уже и вечер
с ночью пролетели. И когда казалось, что всё потеряно, и когда душа, оледенев от настигающего её ужаса
одиночества, умирала от безысходной тоски, он бархатно
нежным звуком вдруг возникал за спиной у самого уха, и его проникающее в кровь дыхание обжигало до самых
пяток. Он был абсолютно непредсказуем.
Порой она отчетливо ощущала, будто он держит
её раскалёнными клещами за какой-то неведомый орган
в самом центре груди. Ощущение от этой пытки сравнить
было не с чем, Дрянь чувствовала, что теряет последние
остатки разума, но она не могла от этого отказаться, поскольку волю она уже потеряла. Ходят предположения, что именно волей и назывался тот орган, в который Фери
запускал свои клещи.
- Стоп! А вот это и есть любовь!
Да полноте! О любви я уже все сказал, успокойтесь.
Никакая это не любовь. Просто Фери умел заражать окружающих
тем, что испытывал сам от общения с ними. Кому-то это
нравилось, кому-то было отвратительно, но это всегда
рождало между ним и собеседником первобытную привязанность, которая возникает между дикарями, когда они пляшут вокруг
костра, окруженного непроходимым мраком. Какая же это любовь?
Это более древнее чувство, родившееся тогда, когда и любви-то
никакой не было на свете.
Сам же Фери уже давно был заражен этим чувством.
И история его заражения требует отдельной песни…
- И что же это за чувство?
Эх, если бы у меня были для всего слова, если бы у
нас с вами для всего были слова! Если и были когда-то
слова для выражения этого чувства, то их давно потеряли
или забыли. От тысяч когда-то существовавших языков даже
следа не осталось. Может быть, в этих языках и были слова