Ну и вот, прошло месяца три или четыре, зима была в самомразгаре. Я чуть не каждый день ходил в школу, читать выучился и даже писатьнемного, а таблицу умножения вызубрил аж до шестью семь тридцать пять – правда,дальше у меня дело не пошло, да, думаю, и не пойдет, проживи я хоть целую вечность.Вообще я в этой самой математике никакого смысла не вижу.

Поначалу у меня от школы просто с души воротило, номало-помалу я начал к ней привыкать. Если совсем уж невтерпеж становилось, я еепрогуливал, а на следующий день меня, понятное дело, пороли и это шло мне напользу, как-то так встряхивало. В общем, чем дольше ходил я в школу, тем легчемне становилось. И к порядкам в доме вдовы я тоже стал привыкать, не так уж онименя теперь и донимали. Жить под крышей и спать в кровати штука, конечно, нелегкая,но я, пока холода не наступили, удирал иногда в лес и отсыпался тампо-человечески, отдыхал. Старая жизнь нравилась мне куда больше, однако я понемногусвыкался с новой и, в общем, понял, что и она тоже ничего себе. Вдова говорила,что я делаю успехи – медленно, но верно, – что у меня это неплохо получается.Что ей за меня не стыдно.

И вот, как-то утром опрокинул я за завтраком солонку. Хотеля побыстрее схватить щепотку соли и бросить ее через левое плечо, чтобы невезениеотвести, но тут встряла мисс Ватсон и соль мне взять не позволила. «Убери руки,Гекльберри, – говорит, – не можешь ты не насорить!» Вдова за меня заступилась,да ведь добрым словом злую судьбу не отвадишь, уж я-то знаю. Вышел я послезавтрака из дому перепуганный, просто до дрожи, и все гадал с какой стороныменя стукнет и чем. От некоторых напастей увернуться, худо-бедно, а можно, нотут был не тот случай, так что я и не рыпался – просто брел нога за ногу,приуныв, да по сторонам озирался.

Ну, дошел я по парку до высокого дощатого забора, перебралсячерез него – там для этого ступеньки такие были устроены. А утром снежок выпал,