уж мне так нравилось у вдовы – там и умываться надо было, и есть с тарелки, ипричесываться, и ложиться по часам, и вставать по ним же, и с книжкойкакой-нибудь ко мне вечно приставали, да еще старая мисс Ватсон меня все времяпилила. Возвращаться туда я больше не хотел. Ругаться я у вдовы почти разучился,потому как ей это не нравилось, а тут опять начал, – папаша ничего против неимел. В общем, с какой стороны ни взгляни, жизнь в лесу была самая что ни наесть приятная.

Другое дело, что папаша приладился дубасить меня ореховойпалкой, и вот это сносить было трудно. У меня уже вся спина рубцами покрылась. Даон еще и уходил слишком часто и всякий раз запирал меня в хижине. Однажды запери исчез аж на три дня. Ужас как мне было одиноко. Я даже решил, что он утонул итеперь мне отсюда не выбраться. Ну, перепугался, конечно. И сказал себе, чтонадо придумать какой-то способ бегства. Я уже много раз пытался найти лазейкунаружу, да все не получалось. Окно у нашей хибары было такое, что в него исобака не протиснулась бы. По дымоходу я тоже вылезти не мог, он был слишкомузким. Дверь толстая, сколоченная из крепких дубовых досок. Папаша усердно следилза тем, чтобы, уходя, не оставлять в лачуге ни ножа, ни еще чего-нибудь – я ее,наверное, раз сто всю обшарил, только этим и занимался, потому как больше мневремя скоротать было нечем. Однако в те три дня я, наконец, кое-что нашел –старую, ржавую ножовку без ручки, засунутую кем-то между одним из стропил идощатой крышей. Смазал я ее и принялся за работу. В глубине лачуги, прямо застолом, висела прибитая к стене старая конская попона, не позволявшая ветру,когда он задувал в щели между бревнами, гасить свечу. Я залез под стол,приподнял попону и начал отпиливать кусок бревна, достаточно толстого, чтобы ямог пролезть в дыру, которую выпилю. Работа была, конечно, долгая, однако япочти уж закончил ее, когда услышал в лесу выстрел папашиного ружья. Ябыстренько устранил все следы моих трудов, опустил попону и спрятал пилу, а тути он явился.