Папаша до того распалился, что уж и не смотрел, куда егоноги несут, ну и напоролся на бочонок с солониной, и полетел вверх тормашками, даеще и обе голени зашиб, так что остаток своей речи он произносил с большой горячностью,осыпая проклятьями ниггера и правительство, хотя и бочонку тоже доставалось,время от времени. Папаша скакал по лачуге сначала на одной ноге, потом надругой, держась сначала за одну, потом за другую голень, а после вдруг какзамахнется левой ногой, да как даст бочонку здоровенного пинка. Ну, это он неподумавши сделал, потому что как раз на этой-то ноге у него башмак и порвался идва пальца наружу торчали, и теперь уж папаша взвыл так, что у меня волос дыбомвстал, ей-богу, а он повалился на пол и катался в грязи, обхватив рукамиступню, а уж слова орал такие – куда там прежним. Он после и сам так говорил.Дескать, слышал он старика Сауберри Хагана в лучшие его дни, так папаша уверял,что и того ухитрился перещеголять. Но это он, я думаю, малость перехватил.

После ужина папаша снова взялся за бутыль, сказав, что этоговиски ему хватит на две хороших выпивки и одну белую горячку. Такое у него былоприсловье. По моим прикидкам, примерно за час он должен был напиться в дымину итогда я смог бы либо ключ у него стянуть, либо дыру в стене допилить – одно издвух. Папаша пил, пил и, наконец, повалился на свое одеяло,  однако удача мнетак и не улыбнулась. Он не то чтобы заснул, а впал в забытье. Вздыхал, стонал,дергался – и так долгое время. В конце концов, меня самого сон начал морить,глаза стали слипаться, и я заснул, сам не заметив как, оставив свечу гореть настоле.

Не знаю, долго ли я проспал, но только разбудил меня жуткийвопль. Смотрю: папаша с одичалым видом мечется по хижине и про каких-то змейорет. Вроде как, они по его ногам вверх ползут, а потом он как подпрыгнул, да