Около двенадцати мы встали и прошлись по берегу. Водаподнималась быстро и несла много всякого деревянного сора. Спустя какое-товремя показался кусок плота – девять связанных вместе бревен. Мы запрыгнули в ялики подтянули их к берегу. Потом пообедали. Любой другой подождал бы до вечера,посмотрел бы, не принесет ли река еще чего, но это было не в папашином стиле.Девяти бревен ему хватило за глаза и теперь он спешил поплыть в город и продатьих. Так что около половины четвертого он запер меня и отчалил на ялике, закоторым тянул на буксире бревна. Я рассудил, что к ночи он не вернется.Подождал, пока он отплывет подальше, вытащил пилу и принялся за работу. Папашаеще и до другого берега не добрался, а я уже вылез в дыру; он и его бревна едваразличались вдали, точно соринка на воде.

Я взял мешок с кукурузной мукой, отволок его к спрятанномучелноку, раздвинул ветки и плети винограда и уложил в него мешок, а следомоттащил грудинку и бутыль с остатками виски. Потом забрал из хижины весь кофе,сахар и все патроны; и бумагу для пыжей тоже; и ведерко, и сделанную из тыквыбутылочку; ковшик забрал и жестяную кружку; и пилу, и два одеяла, и сковородкус длинной ручкой, и котелок, в котором мы кофе варили. Забрал лески, спички – вообщевсе, что хотя бы один цент стоило. Обчистил нашу лачугу так, что любо-дорого.Мне и топор не помешал бы, да топор у нас был только один, он в поленнице лежал,а я уже знал, что его придется оставить. Последним, что я утащил из лачуги,было ружье.

Снуя туда-сюда через дыру и вытаскивая всякие вещи, я здоровоутрамбовал  почву около нее и теперь постарался скрыть это, да и опилки заодно,засыпав все землей. Потом вставил обратно выпиленный кусок бревна, подпер егодвумя камнями, и еще один снизу подсунул, потому что как раз в этом местебревно изгибалось кверху и до земли малость не доставало. Тот, кто не знал, чтобревно выпилено, уже с пяти-шести футов ничего не заметил бы, опять же,стена-то была задняя, так что вряд ли вокруг нее кто-нибудь шастать стал бы.