От лачуги к челноку все сплошь трава шла, поэтому следов яособых не оставил. Я побродил вокруг, приглядываясь, постоял на берегу, огляделреку. Никого. И я, прихватив ружье, углубился немного в лес, думал пару птицподстрелить, но тут увидел поросенка. В этой глуши свиньи, сбежавшие с ферм,дичают быстро. Я подстрелил бедолагу и отнес его к хижине.

А после взял топор и принялся за дверь. И обухом по ней молотил,и рубил, в общем, потрудился от души. Потом затащил в хижину поросенка,прислонил его к ножке стола, рубанул топором по шее и положил на землю, чтобыкровь стекла – я говорю, на землю, потому что пол в хижине был земляной, хоть итвердый, никаких тебе досок. Ну вот, следом я взял старый мешок, набил егокамнями покрупнее – не доверху, потому как мне же его тащить предстояло, – иповолок прямо от поросенка, через дверь, по лесу и к реке, а там бросил мешок вводу, он сразу и потонул. Теперь хорошо видно было: что-то тут волокли. Жаль,не было со мной Тома Сойера, он такие штуки любит и уж наверняка придумал быпарочку заковыристых подробностей. В подобных делах за Томом никому неугнаться.

Ну а под занавес выдрал я у себя немного волос, вымазалтопор в крови, прилепил волосы к обуху и бросил топор в угол. Потом завернулпоросенка в куртку, – чтобы кровь на землю не капала, – отошел вниз по рекеподальше от дома и забросил его в реку. И тут мне в голову еще один фокуспришел. Я направился к челноку, достал из него мешок с мукой и пилу, и оттащилих в хижину. Там я поставил мешок на прежнее место и продрал в нем снизунебольшую дыру – пилой, потому как ножей и вилок у нас не водилось, – папаша,когда он стряпал, обходился складным ножом. А после отнес мешок по траве насотню, примерно, ярдов к мелкому озеру, которое лежало за ивами к востоку от дома,– ширины в нем было миль пять и все оно заросло камышом, а осенью на него тучи