И он уселся на землю между мной и Томом. Прислонился спинойк дереву, вытянул ноги – одна едва меня не коснулась. А у меня засвербел нос.Зуд был такой, что слезы на глаза наворачивались. Но я его не почесал. Потомзазудело в самом носу. Потом под носом. Даже и не знаю, как я на месте-тоусидел. И продолжалось это бедствие минут шесть или семь. Чесалось у меня уже водиннадцати разных местах. Я решил, что больше и минуты не выдержу, однакостиснул зубы и решил попробовать. И тут Джим задышал ровнее, глубже, а там ивовсе захрапел – ну, у меня сразу все и прошло.

Том подал мне знак – языком еле слышно поцокал, – и мы начетвереньках поползли прочь. А как отползли футов на десять, Том прошептал, чтохочет подшутить над Джимом – привязать его к дереву. Но я сказал, не надо – онпроснется, шуму наделает и меня хватятся в доме. Тогда Том заявил, что у негосвечей маловато, что он проскользнет на кухню и возьмет там несколько штук. Япопытался его отговорить, сказал, что Джим опять же может проснуться и застукатьего. Однако Том решил рискнуть, так что мы пробрались на кухню, взяли трисвечи, а Том на столе пять центов оставил, в уплату. Когда мы оттуда вылезли,меня так и подмывало убраться как можно дальше, но Тому все было мало, онсказал, что просто обязан подползти на четвереньках к Джиму и сыграть с нимшутку. Я ждал его – очень долго, по-моему, – все было тихо, спокойно.

 Как только Том вернулся, мы пошли по тропе вдоль парковогозабора и скоро очутились на верхушке горы, за домом. Том сказал, что стянул сДжима шляпу и повесил ее на сук, прямо над ним, а Джим всего лишь пошевелилсяслегка, но не проснулся. На следующий день Джим рассказывал, что ведьмызаворожили его, вогнали в сон, а потом прокатились на нем верхом по всему штатуи повесили его шляпу на сук, чтобы он знал, кто все это сделал. Еще через деньон уже говорил, что ведьмы на нем в Новый Орлеан ездили, а после этого, при каждомновом рассказе заезжал все дальше и дальше, и кончил тем, что объехал с ведьмами