- Папа! - орет Митрий, обнимая дядьку за шею. - Папочка!

Дядька гладит его по вздрагивающим лопаткам, говорит хрипло:

- Я этой учителке башку-то сверну, ты не бойсь ее, Митрий!

Митрий заходится в плаче. Дядька тяжело и широко шагает вверх по улице, уносит его...

Я иду домой.

Дома, в почтовом ящике, записка: "Тов. Митюшкина А. Н.! Срочно зайдите в школу по поводу безобразного поведения Вашего сына Митюшкина Андрея". И подпись Анны Михайловны.

Записку я выбрасываю.

Вхожу в дом. Там пусто.

Я сижу у печки, жую холодную картошку.

Потом иду в больницу, к маме. Меня всегда пускают.

Мама смотрит печально.

- Ты ешь? - спрашивает она.

- Ем.

- А худющий... В школу не просыпаешь?

- Не...

- А в школе как?

- Нормально... - говорю я.

Утром прибегает Цыбулько.

- Ты чего? - спрашивает он.

- Ничего, - отвечаю я, не понимая, о чем он.

- Аннушка говорит, если сегодня мать не приведешь, тебя из школы выгонят...

- Ну и пусть.

Цыбулько смотрит на меня с уважением и завистью: все мне нипочем!

- А мать-то знает?

- Она в больнице.

- Так ты оди-ин... - тянет Цыбулько.

- Ну.

- Везет! А в школу не пойдешь?

"Тебе бы так повезло..." - думаю я, но отвечаю, как и положено отпетому хулигану, от которого вся школа плачет (прямо-таки утопает в слезах), с ухмылкой:

- Рехнулся я, что ли, туда идти?

- А я пойду... - вздыхает Цыбулько.

Он бредет вниз по улице, оглядывается, спрашивает:

- А что делать-то будешь?

- В клуб пойду, - отвечаю сквозь зубы. - Там киношка утром путевая, про индейцев.

Это Цыбулько добивает окончательно: он горестно шмыгает носом и плетется в школу.

А я возвращаюсь в дом и достаю из-под подушки "Тиля Уленшпигеля", сажусь у окна.