С прапорщиком у него с самого начала не заладились отношения. Дотошный Суета, зорким глазом матерого вертухая, заметил, что на Суициде две пары нательного белья. А, по режиму содержания, в ПТК полагалась только одна. Вторая пара шерстяного белья досталась Суициду по наследству от, освобождающегося из ПКТ по концу срока, Витьки Лепешки и здорово выручала. Дело в том, что после шести утра Суета и Маята пристёгивали шконки(*нары — прим.авт.) к стене, а матрас, подушку и одеяло забирал в каптерку Небалютись. И до отбоя Суициду приходилось топтаться по камере. А, при наличии второго белья, можно было, не опасаясь простудится, вытянутся во весь рост на полу, прислонившись к трубе отопления, и сладко дремать. Но неугомонный Суета отшманал*(отнял при обыске — жарг.) вторую пару и Суицид затаил на него глухую обиду.

Суета сделал несколько жевательных движений, зычно отрыгнул, поковырялся спичкой в зубах и, не вынимая ее изо рта, процедил:

 Руки за спину. На выход.

 Я обед прозеваю, гражданин прапорщик. Это нарушение режима содержания, - возмутился Суицид.

Вертухай пожевал спичку, движением губ ловко перегнал ее из угла в угол и недовольно проворчал:

 Пообедаешь, когда вернешься, - проворчал Суета. - Шнырь оставит тебе твою порцию. А сейчас вперед по колидору. В следственном кабинете тебя большое начальство требуют.

Суицид остановился на пороге следственной камеры и скороговоркой выпалил фамилию, имя и отчество. Сидевший за столом, тучный человек среднего роста и возраста, одетый в темный костюм с галстуком пахнул дорогой туалетной водой и чем-то неуловимым напоминал Павла Ивановича Чичикова. Он не дал договорить, указал Суициду на привинченный к полу табурет и, обращаясь к маячившему в дверном проеме Суете, отчеканил: