Гни сказку готовую, что дугу черемховую! Эхъ, по всемъ, по тремъ, коренной не тронь, а кроме коренной и нетъ ни одной! Кто везетъ, того и погоняютъ, у меня коренная за всехъ отвечаетъ; мой рысакъ подъ дугою рыситъ -- не частитъ, пристяжныя выносятъ, жару просятъ… Ой, жару, жару, нагоню я на свою пару -- ударю, ударю!… Гни сказку готовую, что дугу черемховую!
Эй, Демьянъ, не нажить бы беды, ты знай гонишь, что въ масляну по блины -- ныне Русской езды баричъ не любитъ, а всякъ дома въ тихомолку трубитъ; по своей езде ты ищи простора, чтобы не зацепить, невзначай, кроме Ваньки и другова вора!
Ванька ухватилъ шапку, рукавицы, зацепилъ мимоходомъ за лишній утиральникъ узорчатый, что виселъ на стене, подле осколыша зеркала, сманилъ со двора отцовскую собаку, да и пошелъ. Въ эту пору шла на ихъ село конница на пегихъ коняхъ -- трубачи, обступивши лотокъ, торговали у бабы сайки; одинъ, видно не сошелся въ цене, такъ заговоривши тётку, нагнулся съ коня, протянулъ пять рублевъ костяныхъ, да и стянулъ валенецъ. У всякаго свой обычай: казакъ на всемъ скаку съ земли хватаетъ, а драгунъ съ лотка. Прямой музыкантъ, подумалъ Ванька про себя, поглядевъ на трубача, что только завидитъ глазами, то и беретъ пальцами да руками! Чуть ли этотъ не придется мне родня -- и я на костяной раздвижной трубке мастеръ играть!
– - Что ты, продувной парнишка, ротъ разинулъ, глядишь, нечто не видалъ еще, какъ пять свахъ натощакъ засылаютъ по невесту голодному жениху? Ты, видно, не женатъ еще? -- Холостъ, отвечалъ Ванька.