Точно так же, как женам их супруги, Оскопленными нравиться не могут. Иль прикажешь любовные мне песни Петь совсем не любовными словами? Кто ж в день Флоры нагих оденет или Кто стыдливость матрон в блудницах стерпит? Уж таков для стихов закон игривых: Коль они не зудят, то что в них толку? А поэтому брось свою суровость И, пощаду дав шуткам и забавам, Не стремись холостить мои ты книжки: Ничего нет гнусней скопца Приапа. 36 Если, Лукан, иль тебе, или Туллу выпал бы жребий Тот, что лаконцам двоим Леды дарован сынам, Ради любви бы возник благородный спор между вами: Каждый за брата хотел первым тогда б умереть. Тот, кто бы первый сошел к теням подземным, сказал бы: «Брат мой, живи и моей жизнью, живи и своей!» 37 В золото бедное ты облегчаешь желудок, бесстыдник Басс, а пьешь из стекла. Что же дороже тебе? 38 То, что читаешь ты вслух, Фидентин, то — мои сочиненья Но, не умея читать, сделал своими ты их. 39 Если кого мы должны почитать за редчайшего друга, Вроде друзей, о каких древность преданье хранит, Если кто напоен и Кекропа и Рима Минервой. Кто и учен и притом истинно скромен и прост, Если кто правду блюдет и честность кто почитает И потихоньку от всех не умоляет богов, Если кто духом велик и в нем находит опору, — Пусть я погибну, коль то будет не наш Дециан. 40 Все, брюзга, ты ворчишь и нехотя это читаешь! Ты ведь завидуешь всем, а вот тебе-то никто. 41 Светским кажешься ты себе, Цецилий. Не таков ты, поверь. А кто же? Гаер.