Джону Папасу было лет шестьдесят,шестьдесят пять – низкорослый и плотный, с темными треугольными глазами надвысокими скулами, широким, мощным носом и косматыми черными с проседью усами.Он вернул саксофон в футляр.

– Домашние-то знают, что ты здесь?Ну-ка, правду.

Джой кивнула. Джон Папас сновавсхрапнул.

– Ну, разумеется. Вот я как-нибудьпозвоню твоей матери и выясню, известно ли ей сколько времени ты проводишь вэтой норе да так ли уж ей это нравится. У меня своих забот хватает, к чему мнееще неприятности с твоим семейством? Дай мне ваш номер, я им тут же и позвоню,что?

– Ага, ладно, только попозже, –пробормотала Джой. – Они еще не все до дому добрались.

Она оседлала стул, положила головуна спинку и закрыла глаза.

Джон Папас взял со столапотрепанный кларнет и, прежде чем заговорить снова, внимательнейшим образомизучил его клапаны.

– Ну-с. И как он прошел, твойважный экзамен?

Джой, не поднимая головы, пожалаплечами.

– Кошмарно. Как я и думала.

Джон Папас сыграл гамму,недовольно поворчал, и повторил ее в более низкой тональности.

Джой сказала:

– Ничего как следует сделать немогу. Ну ничего. Дай мне любое дело, я его тут же изгажу. Экзамены, домашниеработы, спортзал – господи-боже, мне еще волейбол завалить предстоит. Моймладший брат, язва такая, и тот учится лучше, чем я. – Она хлопнула по спинкестула, открыла глаза. – Танцует он тоже лучше. И выглядит.

– Ты помогаешь мне в магазине, –сказал Джон Папас. Джой отвела взгляд в сторону. – Музыку сочиняешь. Интересно,как твой учитель физкультуры или красавчик-брат справились бы с этим.

Не услышав ответа, Джон Папасспросил:

– Ну, так говори. Мы явились наурок, просто поболтаться здесь и поканючить или чтобы принести старику какую-топрактическую пользу. Что именно?