- Какой Воробьев? Какое стекло? - растерялась вожатая. - Ведь мы говорим о колосках!

- Так я и говорю о колосках, - сказал Марк Порций Катон Старший. - А Воробьев стекло не выбивал.

- Выбил, - мрачно сказал Воробьев: он был верен уговору, держал слово.

- Ну конечно, выбил, - подхватила вожатая, - а колоски...

- Не выбивал, - стоически повторил двойник римского цензора.

- Семин, ты говоришь не на тему, - огорчилась вожатая. - Не срывай сбор, посвященный сбору...

- Я за колоски! А Воробьев стекло не выбивал!

На вечере самодеятельности Семину поручили читать стихотворение Пушкина "Вьюга". Он вышел на сцену, заложил руки за спину, привстал на носочки и объявил:

- Стихотворение Александра Сергеевича Пушкина "Вьюга", - потом еще выше привстал на носочки и выдохнул: - А Воробьев стекло не выбивал!

Он произнес эту фразу горячо и вдохновенно, как строку пушкинского стихотворения. Зал загудел. Засмеялся. Захлопал.

А Марк Порций Катон Старший смотрел в темный зал и широко улыбался. Он думал: ребята хлопают, шумят и смеются потому, что согласны с ним. Он вдохнул поглубже и радостно стал читать стихотворение:

Буря мглою небо кроет,

Вихри снежные крутя;

То, как зверь, она завоет,

То заплачет, как дитя...

В зале стоял гул, шумели, но он не слышал шума, он читал с душевным жаром, и ему казалось, что пушкинские строки подтверждают его правоту. Директор, сидящий в первом ряду, поднялся со стула и пошел прочь, сказав, чтобы Семина немедленно прислали к нему.

Прямо со сцены Семина подвели к дверям директорского кабинета.

К тому времени фанеру уже успели исписать и изрисовать вольностями, ее пришлось выкинуть. На ее место вставили толстое шершавое стекло, как бы покрытое морозным инеем. Семин постучал в новое стекло. Вошел.

- Долго это будет продолжаться? - спросил директор.