Коридор кипел. Люди в передниках сбивались в стайки, которыетут же и расточались. Некоторые пели. Одни о чем-то спорили, другие, онемевшиеот усталости, подпирали стены, свесив руки по бокам или тупо прихлопывая ими втакт какому-то кухонному гимну. Гвалт стоял несусветный. Строго говоря, все этоболее чем отвечало настроению, которое Флэй полагал желательным или во всякомслучае приличествующим событию. Выказанное Ротткоддом отсутствие воодушевленияпоразило его, здесь же, по крайности, соблюдалась традиция, требующаяпроявления восторженной радости при рождении наследника Горменгаста. Однакообнаружить при посторонних собственный восторг было для Флэя невозможным. Ипередвигаясь по забитому людьми коридору, и минуя один за другим темныеответвления, ведшие к бойне, из которой тянуло зловонием свежей крови, кпропахшим сладкими хлебами пекарням, к лестницам, уходящим вниз, в винныепогреба и в паутину замковых подземелий, он определенно испытывалудовлетворение, замечая, сколь многие из гуляк и бражников расступаются, чтобыдать ему дорогу, ибо положение главного слуги его светлости было весьмавысоким, а мрачная складка губ и хмурость, свившая себе вечное гнездо на еговыступающем лбу, несли в себе грозное предупреждение.
Нечасто доводилось Флэю одобрять в других показныепроявления счастья. Он видел в счастье семя независимости, а в независимости –семя крамолы. Однако случаи, подобные нынешнему, это другой коленкор, ибо в нихнеумолимо проявлял себя дух общности и согласия, и господин Флэй ощущал, где-томежду ребрами, уколы острого удовольствия.