не способной порадовать воображение, хоть и достохвальной обязанности.Последняя сводилась к тому, чтобы ежеутренне до блеска начищать необъятныйсерый пол и высокие стены. В каждый день года, с трех предутренних часов ипочти до одиннадцати, до часа, когда их козлы и лестницы начинали мешатьповарам, Серые Скребуны исполняли свое наследственное призвание. Сам характерих ремесла сообщал рукам Скребунов невероятную мощь, и когда они привольносвешивали по бокам свои колоссальные лапищи, в облике их проступало нечтобольшее, чем простое обезьяноподобие. При всей корявости их обличий, люди этисоставляли неотъемлемую часть Великой Кухни. Не будь здесь Серых Скребунов,любой социолог, явившийся в это мглистое помещение в поисках звена,завершающего круг темпераментов, последней ноты в гамме низших человеческихценностей, ощутил бы, что в ней не хватает чего-то очень земного, сильного,подлинного.

Повседневная близость к огромным каменным плитам, обращала илица Скребунов в подобия этих плит. Физиономии всех восемнадцати давно лишилиськакого ни на есть выражения, если не считать таковым само отсутствие оного. Тобыли просто плиты, с помощью которых Серые Скребуны говорили, что случалось нечасто,смотрели – всегда, и слушали, едва ли что-нибудь слыша. Традиция предписывалаим глухоту. На плитах устроены были глаза, маленькие и плоские, точно монеты,окрашенные все в тот же булыжный цвет, как будто за долгие часыпрофессионального призора за стенами те наконец отразились в этих глазах и уженеизгладимо, раз и навсегда. Да, глаза имелись – тридцать шесть глаз, к коимприлагалось по восемнадцати носов, а также ртов, походивших на рассекшие плитыиззубренные трещины. И хоть все, чему полагается присутствовать на человечьемлице, присутствовало и на каждом из восемнадцати, различить на них хотя бымалейший признак оживления не удавалось еще никому, и даже если бы можно былосвалить их черты в большую миску и основательно перемешать, а затем наугадвыудить по одной и налепить на восковую башку какого-нибудь манекена – в какое