угодно место и под каким угодно углом, ничего бы не изменилось, ибо и самоефантастическое, самое затейливое их сочетание не смогло бы вдохнуть жизнь всооружение, составные части которого мертвы. Взятые в совокупности, сто восемьих лицевых признаков, – причитая сюда и уши, временами чудовищно выразительные,– не смогли бы даже при самом благоприятном стечении обстоятельств набратьсясил, по отдельности или en masse[1],чтобы явить и легчайшую тень намека на работу того, что крылось под ними.

Наблюдая все возраставшее в Великой Кухне волнение,Скребуны, неспособные по причине своей глухоты понять, чем оно вызвано,ухитрились тем не менее за последний час или два проникнуться праздничнымдухом, пронявшим кухонную челядь не только до глубины сердечной, но и до самыхпотрохов.

И теперь, в этот наиважнейший день, восемнадцать СерыхСкребунов, осознавших наконец, что на свет явился новый Властитель, рядкомлежали на каменных плитах под огромным столом, все до единого пьяные в стельку.Они почтили событие и сошли со сцены, и их по одному закатили под стол, будтовосемнадцать бочонков с элем, в каковые они, собственно, и обратились.

Сквозь наполнявший Великую Кухню гул голосов, вздымавшийся иопадавший, менявший темп и медливший, пока пронзительный порыв или хриплыйнакат звука не сменялся новой паузой лишь для того, чтобы ее вновь сотрясотвратительный взрев хохота, или дробный шепоток, или хрип прочищаемой глотки,– сквозь все это плотное, узорчатое плетение бедлама привычной темой скорбногоусердия проступал тяжелый храп Серых Скребунов.

К чести Скребунов следует сказать, что они присосались ксвоим бочонкам, как присасывается к груди еще не отнятый от нее младенец, лишьпосле того, как благодаря их стараниям засияли полы и стены кухни. Да и не иходних перестали держать ноги. То же несомненное доказательствоверноподданических чувств являли не менее сорока членов кухонного причта,которые, подобно Серым Скребунам, отыскав в бутылке наилучшее средство длявыражения преданности роду Гроанов, уже погрузились в видения и грезы.