Господин Флэй, утирая тыльной стороной клешнеобразной ладонипот, уже обильно оросивший его чело, позволил своему взгляду ненадолгозадержаться на косных, укороченных перспективой телах упившихся Скребунов. Онилежали к нему головами, остриженными коротко – до серой, как орудийная сталь,щетины. Тени свили себе гнездо под столом, и прочие части их тел, параллельносужавшихся, быстро глотала мгла. С первого взгляда Флэю показалось, что передним всего лишь рядок свернувшихся ежиков, прошло какое-то время, прежде чем онуяснил, что смотрит на щетинистые головы. Поняв это, он хмурым взглядом окинулВеликую Кухню. Все в ней смешалось, но за бурлением движущихся тел, за временнымхаосом перевернутых разделочных столов, за полом, усеянным кастрюльками длябульона, сковородками для соусов, разбитыми мисками, тарелками и объедками,господин Флэй различил коренной костяк кухни, на котором разум его утверждался,как на опоре, ибо кухня плыла перед ним в вязком тумане. Вон отделенная тяжкойкаменной стеной с крепкой деревянной дверью, garde-manger[2]соштабелями окороков, подвешенными цельными тушами и – с внутренней стороны двери– вертелами. На вделанном в пол столе, тянувшемся вдоль всей стены, стоялиогромные миски, вмещавшие до полусотни порций. Суповые кастрюли вечно булькали,перекипали, и пол под ними покрывала коричневатая жижа и яичная скорлупа,бросаемая в кастрюли для придания ясности бульону. Опилки, каждое утро разбрасываемыепо полу, теперь были сбиты ногами в пропитанные пролитым вином бугорки. И всюдувалялись по полу катыши сала, круглые и растоптанные, похожие из-за прилипших кним опилок на фрикадельки. На потеющих стенах висели колющие ножи и точила,ножи для срезания мяса с костей, ножи для свежевки и двуручные секачи, а подними стояла разделочная колода, двенадцать на девять футов, иссеченная вдоль ипоперек, затрухлявевшая от полученных за десятки лет обширных ран.