На некотором месте внутри Внешней Стены из земли нанесколько футов выступали огромные камни, из которых стена и была сложена –подобие скального выступа, тянувшегося на две-три сотни футов с востока назапад. Камни были покрашены в белый цвет, и вот на этом-то возвышении в первоеиюньское утро каждого года выставлялись на суд графа Гроанского резныескульптуры. Произведения, сочтенные самыми совершенными, а таких никогда небывало более трех, отправлялись в Зал Блистающей Резьбы.

Яркие изваяния, целый день сохранявшие неподвижность – лишьфантастические тени их ползли, от часа к часу удлиняясь, по стене за ними,отвечая вращению солнца, – источали, при всей живости их красок, подобие тьмы.Воздух между ними наливался ревностью и презрением. Мастера стояли близ них,будто нищие попрошайки, сзади жались друг к дружке их домочадцы, нескладные,рано увядшие. Все, что когда-то светилось в них, угасло.

Не удостоившиеся избрания статуи сжигались тем же вечером водворе замка, под западным балконом лорда Гроана, который, согласно обычаю,стоял наверху, пока сгорало дерево, склонив, словно бы в муке, главу; затем заего спиной трижды бухал гонг и в лунном свете три избежавших сожженьяскульптуры уносили со двора. Их выставляли на балюстраде балкона для показатем, кто толпился внизу, и граф Гроанский приказывал создавшим их мастерамвыступить из толпы. Когда они застывали прямо под ним, Граф бросал внизтрадиционные пергаментные свитки, дававшие этим людям письменное дозволениемпрогуливаться в полнолуние каждого второго месяца над своими лачугами позубчатой стене. В такие ночи можно было видеть из окна, пробитого в южной стенеГорменгаста, как снуют от бойницы к бойнице крохотные, освещенные лунойчеловечки, чье мастерство завоевало им почесть, которой они так жаждали.