Обметя первую фигуру справа, Ротткодд механическиперемещался вдоль длинной красочной фаланги, на миг останавливался передочередным изваянием, смеривал его сверху донизу взглядом, и голова его понимающепокачивалась. Затем он пускал в ход метелку. Ротткодд был холост. Когда емуприходилось с кем-либо знакомиться, на лице его выражалась отчужденность, дажеиспуг, женщины же испытывали в его присутствии необъяснимый страх. Так чтосуществование он вел идеальное, одиноко коротая день и ночь на длинном чердаке.Правда, время от времени кто-то из слуг или обитателей замка по той или этойпричине неожиданно забредал к Ротткодду, пугая его каким-нибудь связанным сритуалом вопросом, но после пыль вновь оседала – и в зале, и в душе господинаРотткодда.

О чем он грезил, лежа в своем гамаке, подсунув согнутую влокте руку под пулевидную голову? О чем мечтал, час за часом, год за годом?Трудно вообразить, что его посещали некие великие мысли, трудно даже представить,будто Ротткодд, – при том, что скульптуры яркими рядами текли над пылью всужающуюся даль, словно стража, расставленная вдоль пути императора, – пыталсяизвлечь какую-то пользу из своего одиночества, нет, скорее он наслаждался имради него самого, страшась в глуби сознания любого незваного гостя.

И вот одним влажным днем гость все-таки явился к нему,нарушив покой Ротткодда, утопавшего в своем гамаке, – послеполуденный отдых егопрервал резкий дребезг дверной ручки, которую посетитель, по-видимому, дергал,предпочитая эту методу приему более привычному – стуку в дверные доски. Звук,отзываясь эхом, пронесся вдоль длинной залы и потонул в пыли дощатых полов.Солнце протиснулось в узкие щели штор. Даже в эти жаркие, душные, нездоровыепослеполуденные часы шторы были опущены и свечи заливали зал никчемным светом.