— ЧТО?

Последнее слово было произнесено очень тихо. Аксель поднял голову и оцепенел. Зелёные и узкие, но сейчас распахнувшиеся на пол-лица глаза Дженни смотрели на него с таким страхом, какой до сих пор мальчик видел только раз в жизни. Ему на секунду показалось, что он опять стоит в нимфенбургской роще, у самой кромки воды, что в лицо ему дует раскалённый ветер, а перед ним застыла побелевшая Кри, глядя на приближающегося тучеподобного пса. Аксель мигнул, чтобы прогнать наваждение, и понял: умница Кри чистосердечно рассказала Дженни об опасностях, которым подвергалась сама, обходя молчанием почти всё, что касалось его, Акселя. И что он, в свою очередь, самый большой идиот на свете.

С минуту оба молча смотрели друг на друга, а затем Аксель, со своей обычной «ловкостью» в таких случаях, отвёл взгляд и выдавил:

— Мм…я хотел сказать…мне ничего такого не… — но Дженни жестом остановила его, подошла к двери, плотно закрыла её (хотя в доме никого не было), отключила телефон, взяла с подоконника накрытую красивой салфеткой тарелку с нарезанными яблоками и стакан сока (если это для него, почему сразу не предложила?), поставила на столик перед Акселем, села напротив и сухо приказала:

— Рассказывай.

— Всё? — беспомощно спросил Аксель.

— Нет, три четверти!

И он рассказал ей всё, не думая больше о том, стоит это делать, или нет. Аксель не знал, что именно утаила от подруги Кри, но чувствовал: если он о чём-то умолчит, Дженни тут же заметит и нарисует себе в сто раз большие ужасы, чем то, что произошло на самом деле. Ему, может быть, даже нравилось в глубине души, что Дженни видит его насквозь лучше родной сестры, да вот беда — отвлечь её от увиденного было куда труднее, чем Кри.

Сколько длился нелёгкий рассказ — час, два, больше? Во всяком случае, покуда Аксель добрался до конца, дневной свет сменился вечерним. Дженни сидела почти неподвижно, белая, как мел, иногда сжимая кулаки и опуская взгляд.