Упомянула этикет

И честь родной семьи, и Бога,

И «votre pauvre mére»,

Была вполне красноречива,

Но, холодна и молчалива,

Ей внемлет Ольга: прежний страх

Исчез в душе ее бесследно.

Решимость строгая в очах,

Хотя лицо немного бледно,

Тиха, спокойна и светла,

Она в ответ произнесла:

XIX

«Мa tante,

Себя, быть может, погублю,

Пускай! К нему ходить я буду,

Так нужно: я его люблю!»

Старуха поднялась со стула

И с удивлением взглянула:

«Вы оскорбляете мой дом!..

Sortez!..»

Она с трагическим лицом,

Решась прибегнуть к строгой мере.

«Страшитесь Божьего суда!

Вы мне чужая навсегда.

ХХ

Я с вами больше незнакома;

Молиться буду я за вас,

Чтоб вам Господь простил… Из дома

Прошу вас выехать тотчас».

Она уходить, шлейфом длинным

Шурша по комнатам пустынным.

И Ольга собралась скорей:

Пошла к себе наверх украдкой,

Простилась с комнаткой своей,

С девичьей, старою кроваткой,

Связала в бедный узелок

Белье, две книги, образок

XXI

И вышла. К прежней гувернантке

Она извозчика взяла,

К старушке доброй, англичанке,

Что на Васильевском жила.

Во мраке улицы холодной,

Одна, в бобровой шубке модной,

Под белым шелковым платком

Она казалась очень странной

С своим несчастным узелком.

Печален ряд домов туманный

И фонарей дрожащий свет…

Но в сердце Ольги страха нет.

ХХII

И шла к тому, кого любила,

Она, все прошлое забыв.

Откуда в ней — такая сила?

Откуда в ней — такой порыв?