О, как я мог!.. За что обидел

Голубку бедную мою…

Теперь она ушла… я видел, —

Ей было горько… не придет!..»

— «Я здесь! — она его зовет, —

ХХХV

Я здесь, мой милый!..» Он не слышит,

Напрасно Ольга обняла

Больного; он с усильем дышит…

«Она ушла, совсем ушла»…

И плачет тихими слезами

И долго мутными глазами,

Ее не видя, смотрит вдаль.

В лице — покорная, немая

И безнадежная печаль…

Полоска бледно-голубая

Светлеет в окнах: первый гул

Столицы слышен… Он уснул.

XXXVI

И видел сон: идет куда-то

По длинным комнатам, пустым

И мрачным… Сердце в нем объято

Тревогой смутной. А над ним

По темным лестницам и сводам,

По бесконечным переходам,

Как будто шум от сквозняка,

Был слышен свист однообразный,

Пронзительный. В груди — тоска,

Мечты унылы и несвязны…

Уж он устал, но все вперед,

Вперед по комнатам идет.

ХХХVII

И громче ветра шум пустынный;

И сквозь таинственную мглу

Он видит — кто-то темный, длинный

Стоить, не двигаясь, в углу.

И с головы до ног упало,

Его закутав, покрывало.

Порой лишь складки черных риз

Дыханье ветра подымает, —

Они колеблются, и вниз

Одежда медленно сползает…

Он чувствует — последний час

Пришел… И не отводит глаз,

ХХХVIII

И смотрит в ужасе смертельном.

Напрасно хочет он бежать…

В его томленье беспредельном

Есть жажда наконец узнать,

Проникнуть в страшный смысл загадки.

Он видит: трепетные складки

Сейчас лицо откроют… Вот —