Несчастный целыми ночами

Молил: «Убей меня, убей!..»

В слезах подушку рвал зубами,

И был ужасен вечный крик,

Не умолкавший ни на миг.

ХLVII

Исчезли дни, исчезли ночи.

За темной шторой на столе,

Когда уж солнце блещет в очи,

Краснеет лампе в полумгле

И длится время бесконечно…

Казалось Ольге, был уж вечно

И вечно будет этот крик,

Очей открытых взор блестящий

И в душном мраке бледный лик,

И робко жалости молящий

Его руки безумный жест.

Она не спит, почти не ест;

XLVIII

Очнется бедная порою

Случайно в кухне где-нибудь,

И на мгновенье за стеною

Утихнет крик, но отдохнуть

Стыдится Ольга и не смеет;

Кухарка барышню жалеет,

Тарелку супа принесет…

И съест она две ложки, стоя,

И хлеба корочку возьмет, —

Но уж пора: ей нет покоя…

Она спешит на казнь, и вновь

Со смертью борется любовь!

ХLIX

Подымет очи со слезами

И на коленях в уголке

Стоит, закрыв лицо руками.

Порой, в безвыходной тоске

Молиться бедная пыталась…

Но вся душа в ней возмущалась:

«Ты благ и милостив, Господь, —

Зачем, зачем же эти муки?..»

Негодованье побороть

Не может и ломает руки.

Потух в душе последний свет,

И шепчет Ольга: «Бога нет».

L

Теперь Борис лежал безмолвный.

Затих усталый, слабый крик…

Но он не мог, тревоги полный,

Остановиться ни на миг, —

Уже с закрытыми глазами,

Все время шевелил руками

И то к лицу их подымал,

То снова, молча без сознанья