Вспоминая последние месяцы войны, Симонов рассказывал, что тогда у него вдруг возникло чувство "неустроенности" собственных творческих, писательских дел, какого-то прежде неведомого беспокойства: "Внутри меня, соседствуя и все чаще противореча друг другу, боролись два видения войны - условно говоря, корреспондентское и писательское. И последнее к концу войны брало верх, порой в ущерб моим корреспондентским обязанностям. Все чаще хотелось иметь время подумать над тем, что я видел". В послевоенные годы этот внутренний разлад стал еще острее и серьезнее. И дело не просто в том, что Симонову по-прежнему довольно часто приходилось выступать в роли журналиста, и не в том, что на его плечи легли весьма обременительные обязанности редактора большой газеты, - все это лишь внешние обстоятельства, - а в том дело, что "корреспондентское видение" стало вторгаться в художественные произведения писателя.
Возникшее в конце войны желание остановиться, "подумать над тем, что видел", становилось все настойчивее и неотступнее. Велико было давление огромного накопленного в войну материала. Из стремления его осмыслить, воссоздать целостную картину тех огненных лет и родился замысел произведения, в котором должна была предстать вся - как говорили солдаты, от звонка и до звонка - Великая Отечественная война и даже события более широкого временного диапазона - от боев на Халхин-Голе в 1939 году до капитуляции Японии осенью 1945 года.