Назюзились окончательно. В кучку сбились, друг с дружкой, как раки, посцеплялись, - шерсть-то у них дремучая, - покорежились раз, другой и аминь. Будто траву морскую черт бугром взбил, копыта об ее вытер, да и прочь ушел.
"Запалить их что ли? - думает солдат. - Спирт внутри, пакля наружу, здорово затрещит!" Однако ж не решился: ветер клочья огненные по всей дубраве разнесет, - что от леса останется? Нашел он тут на бережку старый невод, леших накрыл, со всех концов в узел собрал, поволок в озеро. Груз не тяжелый, потому в них, лесных раскоряках, видимость одна, а настоящего веса нет. А там, братцы, в конце озера подземный проток был, куда вода волчком-штопором так и вбуравливалась.
Подбавил он в невод камней - для прочной загрузки - да всю артель веслом щербатым в самый водоворот и спихнул. Так и захлюпала! Прощай, землячки, пиши с того света, почем там фунт цыганского мяса...
Обмыл с себя солдатик паклю, да крахмальную слизь, морду папоротником вытер, пошел одеваться: нога похрамывает, душа в присядку скачет... Ловко концы-то сошлись. На войне раненого полуротного из боя вынесешь - Георгия дают, а тут за этакий мирный подвиг и пуговкой не разживешься. А ведь тоже риск: распознай его лешие, по косточкам бы раздергали, кишки по кустам, пальцы по вороньим гнездам...
Добрел он до села, у колодца обчественного стал, как загремит в звонкую бадью ясеневой палочкой:
- Сходись старый да малый! Бог радость прислал; грибами-малиной теперь в лесу хочь облопайся...
Сбежался народ, кто с лепешкой, кто с ложкой, - дело-то в самый обед было. Сгрудились вокруг, удивляются: солдат трезвый, а слова пьяные.