Ты под эгидой господней пребудешь вовек невредимым.

Бог - и ограда твоя, и нерушимый оплот.

Вспомни, сколь многих мужей, служивших царю ассириян,

Он у Сионских ворот за ночь одну истребил;

Как и в горах, и в долине к бегству принудил отряды,

Что на Самарию встарь древний направил Дамаск;

Как, устрашая царей, рассеивал вражьи фаланги

В битвах, где воздух дрожал от завывания труб,

Где белый день померкал от пыли, копытами взбитой,

Где колесницы, как вихрь, сонный взметали песок

И оглашались просторы воинственным ржанием конским,

Лязгом и свистом клинков, гулом и топотом толп.

Так не теряй же надежды, последней утехи несчастных,

И неудачи свои стойко преодолевай,

Веря, что милостив бог, и минует лихая година,

И возвратишься опять ты под отеческий кров.

ЭЛЕГИЯ VII

Я не ведал еще, Аматузия, сколь ты всевластна,

Мне еще не обжег сердце пафосский огонь.

Стрелы твои, Купидон, считал я ребячьей игрушкой

И над величьем твоим дерзко смеялся порой.

"Мальчик, - твердил я, - ты лучше преследуй пугливых голубок

Только такому врагу страх ты способен внушить;

Иль, настреляв воробьев, почти себя пышным триумфом:

Б_о_льших трофеев, дитя, ты не стяжаешь вовек.

Так для чего ты грозишь всему человечеству луком?

Твой дурацкий колчан ужас в мужей не вселит".

Эти насмешки лишь пуще разгневали сына Киприды,

Ибо бессмертного нет вспыльчивей, нежели он.

Дело было весной, и над городом день занимался,

Майским лучом озарив острые кровли домов;

Я же взор устремлял вослед отступающей ночи:

Был усталым глазам утренний свет нестерпим.

Вдруг у постели моей крылатый Амур появился.

Бога я сразу признал в нем по колчану его,

И величавой осанке, и ласково-грозному взору,

И полудетскости черт рдевшего гневом лица.