И цезарь в центре сел. Хвост веером распущен. «Ну что же, господа? Мы станем всемогущи, Христовым именем, как иезуит, клянясь! Пусть это дурачье поверит слепо в нас, — Наш вензель золотой везде восторжествует». Пусть барабаны бьют, горнисты в трубы дуют! Гнусавьте ектеньи, священники! У врат Убежищ господа, любимого стократ, Хоругви в вышину! Победа! Громче трубы! Теперь, сударыни, прошу взглянуть на трупы! 5 Где? Всюду. Вон дворы, задворки, рвы, мосты, Канавы, где Мопа прополоскал бинты; По братским кладбищам, по ямам безобразным, По улицам кривым, по тротуарам грязным Вповалку брошены… Гремят по мостовой Фургоны черные, и мерзостный конвой Сопровождает их от Марсового поля. И шепчется Париж о непосильной боли. Стань заново, Монмартр, страдальческой горой, Для новых мучеников сень свою открой — Для всех расстрелянных, зарубленных, убитых, Зарытых заживо и вовсе не зарытых! Подлец их выставил открыто напоказ, — Не испугался он стеклянных этих глаз, Полуоткрытых ртов, кровоподтеков черных — Под небом грозовым, на пустырях просторных. Смотри же! Вот они, до ужаса кротки. Их искромсал свинец, вспороли их штыки, Под ветром, под дождем их сучья исхлестали. Лежат рабочие предместий, что восстали. В обнимку с богачом бедняк лежит, гляди! Младенца мертвого прижала мать к груди. Красотка мирно спит с лиловыми губами. Седые, русые — все свалены рядами, Бок о бок, как пришлось, в посмертной тесноте,