Он издает предсмертный стон,      И жалобно, и страстно, Как эльф, который осужден      Жить одиноко, странствуя. Когда на землю сходит тьма, Я ощущаю, как с холма Клубится хладом смерть сама      И тает вдруг в пространстве. Мой сын, я помню горький день, —      Он там, в зените жизни, — Хочу, чтоб он исчез, как тень,      Исчез, как горечь тризны. Но память мучит меня ядом, Когда здесь никого нет рядом, И вздохом ветра с тяжким градом,      Что полон укоризны. Пред смертью ты, мой дух, цветешь,      Все рассказав про ужас, Что скрыт в груди, впитавшей ложь,      Года шли тьмой недужной, Когда молчал я о коварстве Сил зла — они нас держат в рабстве, Ведут сквозь новые мытарства,      Их знать, мой сын, не нужно. Сковали чары цепью — что ж,      Греху служил я требы, Здесь Наслажденья не найдешь,      Тяжки, как камень, хлебы. Мой глаз духовный полон сора, И, кажется, лечу я скоро Сквозь мрачный лес, что стал опорой      Тем горным кряжам неба. Нашел долину без росы,      Где солнца свет запретен, И звезд, и лунной полосы, —      Не проникает ветер В сей мир лесной, — и здесь на ухо, Когда от ужаса и слуха Я замер, чей-то голос глухо      Изрек: врата здесь Смерти. О как невыносимо жить,      Когда плоть отцвела, Ночь на заре слезой омыть      И день, ведь он дотла Сгорел под вечер: солнце село,