— Может быть Пурвита, «Цветущие яблони»?

— Её мы купили на десятый день после свадьбы, помнишь?

— А ты уверен, что Байба станет хорошей певицей?

— Настоящая певица, как Милда Брехман-Штенгеле — редкое явление. Сильный голос, широкий диапазон. Помнишь Вагнера? Она — Элизабет, я — Тангейзер. Вот и она умерла. Нет, Байба не для оперной сцены. Разве что для эстрады. Там микрофон, разные усилители. У Байбы приятное лирическое сопрано. Если серьёзно поработать… И не мешало бы избавиться от робости. Таких, как она, много, — вздохнул старый Ирбе.

— Байба для меня, как дочь, — призналась матушка Ирбе.

— И для меня тоже. Ты здесь, детка? — встревожился старик. — Мы думали, что тебя нет дома.

— Я вздремнула, — Байба притворилась только что проснувшейся.

— Пойдем на кухню, мать. Пора кофе варить.

Байба осталась в комнате одна. Послеполуденное солнце освещало пальмовые листья, цветущие фиолетовые бегонии, розовые петунии и старомодные красные фуксии. Славная старушка разговаривала с цветами, как с живыми, трогательно о них заботилась.

— Всё живое любит музыку. И растения тоже. Они так пышно цветут потому, что у нас каждый день звучат песни. Я читала, что они чувствуют, какое у людей настроение, хорошее или плохое, — рассуждала матушка Ирбе.

Как будто ничего не изменилось: всё также со стен смотрели на девушку картины старых мастеров. По-прежнему в углу комнаты старинные часы отсчитывали секунды. Но Байбе казалось, что всё рухнуло: её будущее, её мечты.

Подхватив в прихожей пустую корзину для белья, Байба взбежала на чердак. Жалобно звякнули пружины старого, с незапамятных времён брошенного здесь дивана. Байба дала волю слезам: «Не выйдет из меня ни Эдит Пиаф, ни Мирей Матье. Всё пропало».

В оконном проёме тихо ворковали голуби. Длинные, старомодные ночные рубашки матушки Ирбе, белые льняные простыни и наволочки казались на сквозняке живыми существами.