- Поверните, - сказал я.

Он двинул бурав и пустил. Я перевернул полено: ровно из самого центра моей дырки блестел кончик бурава. Меня это озлило, и я сказал:

- Это фуксом. Случай!

Я принес острый ломик из моего инструмента. Ничего не говоря, я втащил мою стремянку и на тонкой бечевке подвесил ломик на крюк под потолком. Комнаты были пять аршин вышины и от острия до полу оставалось хороших четыре аршина. Я сказал:

- Прижмите ваши обе ладони к полу на палец расстояния одна от другой. Я пережгу веревку, и ломик должен вонзиться в пол между ваших рук. Имейте в виду: он семь фунтов весом.

Он ни слова не сказал и будто не поглядел даже на ломик-присел на колени и положил на пол руки, как я сказал. Я влез на стремянку и чиркнул спичку.

- Готово? - крикнул я, - что ж, потом не выть! Лом как шило!

Он ничего не ответил и не шевельнулся. Я осторожно зажег шпагат, чтоб не качнуть ломика. Ломик сорвался и чекнул в дерево - он вонзился в пол как раз между рук инженера.

- Ну, довольно баловаться, - сказал я.

Взял под мышку лом и бурав, сгреб стремянку и поволок в сени. Больше я с ним не говорил. А когда собрался домой, я сунул голову в дверь и спросил его:

- А что ж вы изобретаете?

- Паспарту! - и двинулся ко мне.

- Ну, ладно, - сказал я, - завтра, завтра. А лом в руку не попал, потому что счастье. Знаете, кому всегда счастье? А? Ну, то-то! Прощайте.

На другой день я пришел кончать работу. Камкин сам мне отворил глухая чухонка звонков не чуяла. Он стал мне жать руку - он был в пальто:

- Побудьте, - говорит, - я пойду занять три рубля. Могут принести письмо, а Берта не услышит звонка и прозевает лампочку - у ней вспыхивает лампочка, когда звонят.

Я сказал - пусть идет, какое мне дело. Он поблагодарил - ив двери. Его комната была открыта. Я стал рассматривать на свободе его чертежи. Их была уйма. Начерчено было тонко и вообще замечательно.