- Ты чего, Адыев?

- Ничего, - сказал Адыев размазывая грязной рукой слезы. - Не ваше дело! - и снова завыл.

Саня на грубость рассердился и закричал на Адыева:

- Ты почему со мной так разговариваешь? И почему это не мое дело?!

- Потому что меня в умственно отсталую школу переводят...

Он и объяснить-то больше ничего не мог, только стоял да выл тихо. Он уже давно стоял тут и выл, и на громко у него сил не было...

- Не справляется мальчик с программой, - вздохнув, объяснила Сане Лола Игнатьевна. - Да это и понятно, вы знаете, какая у него семья? Глухонемые оба... Трудно ему у нас учиться...

Вот как, оказывается, в жизни бывает, а Саня, домашнее, любимое чадо, вечный отличник, и знать ничего не знал о таком... Саня попытался представить себе жизнь Адыева дома, в тишине и молчании, и что-то темное, безнадежное шевельнулось вдруг в душе, он испугался этого впервые пришедшего чувства - чужого горя, которое, оказывается, чужое только условно, только пока ты хочешь считать его чужим... "Уходи, горе, за сине море, за темный лес, за светлый огонь, меня не тронь!.."

И началась вдруг у учителя географии новая жизнь, как-то сама собой началась... И чем дальше, тем все больше жил Саня поперек детского спасительного своего заклинания - грустная белая лошадь все время брела рядом с ним, цокая копытами... Куда же ее девать?.. Не получалось у Сани гнать ее, только привычка осталась бормотать заклинание.

Вдали, за деревьями, чуть засветило - это был костер, и Боря Исаков, длинный, нескладный, одетый вовсе не для выхода в лес, сидел у огня, обхватив руками колени.

- Добрый вечер, - сказал Саня, бесшумно выходя из темноты, и сел рядом. - А спишь где?

- Здесь, у костра... Тут одеяло кто-то забыл...

- Не мерзнешь?

- В землянке еще холоднее. Вчера там лег, но не вытерпел... - Боря поежился. - Я тут продукты маленько подъел... А вы им сказали, где я?