Но когда Арон Соломонович назвал их по имени, не тому имени, которое они имели сейчас, а тому, которое им дано было от рождения, то опамятовались они, и хотя заставили Арона Соломоновича поделиться с Октябрьской Революцией, а против этого он ничего не имел, как не имел, когда делился с Французской революцией и Парижской Коммуной, то и был отпущен, этой самой Октябрьской Революцией в места, его призывающие.Многое знал, многое ведал Арон Соломонович, но почти все не знали и не ведали, куда направит свои стопы Великий Провидец в своем постижении Высших Миров Тайного Еврейского Учения.Можно было подумать в Германию, где кучковалась тьма тьмущая Российской интел-лигенции в 20-х годах от поэтов и поэтесс, метров и метресс самого разного вероисповедания, пережиджавших после окончания мировой войны те неурядицы, с которыми столкнулись интеллектуальные силы в России после Октябрьской Революции, или Переворота, как кому те события приятней называть было. Многие кинулись в Парижек, там даже окончив консульские Академии и зарабатывая на пропитание черновым трудом можно было и питаться, и писать по чердачным убежищам разного рода мемуары и о гражданской войне, и о Революции, и о насильниках всех мастей от Петлюры до Махно, от Деникина до "Красных банд Первой Конной". А некоторые вообще занимальсь вполне добропорядочным делом, – писали "Ис-торию Русской Армии", даже не имея никакого военного образования. Да как писали! Так что выученики Генераль-ного Штаба Императорскорй Армии считали их писание таким грамотновоодушевляющим, что на деньги жертво-вателей издавали эти книги сначала в Белграде, а уж за-тем между русскими беженцами в Париже. Одним словом, вся Европа приняла в свои объятия цвет русской интеллигенции в том числе и тех, кого не расстреляли сторонники Ленина, а просто выслали их, например, в Германию, о чем Штреземан даже пенял Ульянову – Ленину: "Мы готовы принять цвет русской интеллигенции, но просим иметь ввиду, что Германия не место ссылки русских – Сибирь".