Теперь Hикита жаждал переубивать до кучи ещё и всех порядочных женщин. Ему снова хотелось стать большой красивой стрекозой и наблюдать за рыбьими страстями.

II

Кафель пооблетал безо всякой осени, штукатурка свисала с потолка пыльной мишурой, журналы десятилетней давности, сваленные в углу, покорно кормили мышей. Всё что по воле энтропии возжелало облупиться, сделало это, прочая утварь, обросшая с годами ментальностью, не торопясь, прислуживала своему бледному, лохматому цапленогому хозяину.

Сайкин Григорий был беден.

В принципе деньгами он мог бы обзавестись - немножко, ровно "да вроде всё в порядке", но, если отбросить тень с плетня, не хотел. Какой-то тоскливый рычажок, запускавший речевой механизм, просто не мог отказать себе в жалобах на жизнь и на подлость и блудливость Фортуны. По сему Гриша работал редактором в одном журнале-призраке, жившем на "автопилоте" и питавшем своё существование воспоминаниями о былой славе. В тягость работа, конечно, не была. Он даже болел за дело, придирчиво отбирая тексты на публикацию. Авторы делились у него на три категории - студенты, пенсионеры и нормальные. Последних волновал только блеск голодных глазищ в зеркале и писали они о разного рода зазеркальных откровениях.

Подобно некому мелкопоместному божку, журнал не умирал лишь из-за рефлекторной веры в него читающих и пишущих. Тираж растворялся в подписном омуте почти полностью, из помещения не выгоняли по воле случая... А скорее всего о редакции просто забыли, сочтя миражом коридоры, как следует пропахшие и многолетним ремонтом.

Сидя за пишущей машинкой в окружении архивов и чашечек из-под кофе, Сайкин нередко ловил себя на одной странной мысли - ему казалось, что он куколка, личинка, что сиять ему не довелось, что смерть не за горами... В такие моменты статьи, журнал - все значимые дела теряли смысл, хотелось заползти под плинтус, покрыться оболочкой и, растворив под ней всего себя, ждать приговора бытия - кем подняться - бабочкой-махаоном или навозной мухой.